Жилет буканьера со знаком кита

И никакая сила в мире - Лори Макбейн, скачать книгу бесплатно

без кошелька, без шпаги и без покровителя — словом, без трех китов, на которых Он сделал мне знак остаться и, когда Мадден вышел, обратился ко мне. Пусть я буканьер, пусть нас называют пиратами, но мы честно поверх которых они надевали короткие жилеты из шелковой материи;. Грудь:Багровый шелковый жилет Кисти рук:Перчатки буканьера со знаком совы пояс:кушак капитана Ступни: Сапоги буканьера со знаком кита. Плащ беспокойства со знаком медведя. Жилет буканьера со знаком интеллекта. Наилучшие наручи со знаком совы. Боевые рукавицы.

Впрочем, он оказался вовсе не так хром, как мне показалось сначала, и при помощи трости из черного дерева передвигался достаточно проворно, если видел в том необходимость. Сэр Ричард Третеридж сидел рядом со мной, попыхивая длинной трубкой, чисто выбритый, добродушный и пышущий здоровьем, в напудренном парике и безукоризненно одетый, как того требовали его положение и ранг. Упоминание моего имени он встретил с некоторой сдержанностью, и хотя она ни в коей мере не повлияла на выражение его благодарности и на искреннее желание быть мне полезным, но все еще чувствовалась в том, как он хмурил брови.

Старика от немедленного увольнения спасло лишь заступничество юного Маддена, чей авторитет в доме, казалось, не уступал временами авторитету сэра Ричарда. Я отлично знал, о чем думает сэр Ричард. Отец мой, сперва потеряв состояние на рискованной афере в Южных морях, впоследствии впутался в заговор шотландских якобитов.

Он избежал судьбы Дервентуотера и Кенмура, погибнув от пули еще до выступления графа Аргайля. Его смерть и утрата всего нашего состояния послужили причиной того, что моя матушка вскоре последовала за. От семейства Пенритов не осталось ничего, кроме большого и холодного каменного дома на краю пустынного обрывистого склона и меня, единственного их наследника, лишенного поддержки, состояния и привилегий, жалкого студента Оксфорда, без кошелька, без шпаги и без покровителя — словом, без трех китов, на которых только и могло покоиться благосостояние обедневшего рода в царствование Его Милосердного Величества короля Иакова.

А что касается первого, то здесь ответить будет посложнее, так как мне до сих пор не представилось благоприятной возможности доказать. Дело Претендента давно проиграно. Поддержка же его моим отцом, я полагаю, объяснялась скорее некоторой благосклонностью, проявленной к нему по мелочам во Франции, чем личными убеждениями. Ну а относительно короля Иакова — то разве он не внук Иакова Первого? Не вижу причины, почему англичанин не может служить ему с преданностью, и я в том числе. Мой отец полностью оплатил свои заблуждения той пулей, которая убила.

Прежде всего надо служить своей стране. Разве англичане были меньшими патриотами при Кромвеле, лорде Протекторе, чем при короле Карле Первом?

Дело проиграно, а пятно осталось. Ваше имя при дворе вызовет больше хмурых гримас, чем приветливых улыбок. К тому же завтра мы уезжаем в имение миссис Мадден, матери этого юного поклонника и моей сестры. Оно расположено неподалеку от Хендона. Так вот он здесь, перед вами. Самому Господу Богу угодно, чтобы я предложил ему эту должность в качестве вознаграждения! В голосе его послышались капризные нотки, и я, уловив смысл его предложения, отчетливо представил себе, что должность наставника Фрэнка Маддена будет далеко не синекурой.

Фрэнк Мадден, несмотря на свой ум, был довольно дерзок и груб, и тем не менее он обладал несомненным обаянием, которое, очевидно подкрепленное сочувствием к его физическим недостаткам, привлекало меня к.

Однако нужда заставляет выбирать не столько желаемое, сколько необходимое. Полагаю, я смог бы взять на себя смелость попытаться передать те знания, которые мне удалось собрать. Что вы на это скажете? Пятьдесят фунтов в год в качестве компенсации, лошадь и прочие мелочи. Больше всего времени придется проводить в Мадден-Холле, довольно приятном месте, должен вам заметить. Ручаюсь, мы отлично поладим! Наверняка вы сможете научить меня стрельбе, верховой езде, а может быть, и фехтованию.

Вы ведь упомянули что-то об оттачивании шпаги, да? Он встал со стула и, легко опираясь на палку, жадно впился в меня тоскующим взглядом. Сердце мое наполнилось теплом от жалости к этому несчастному мальчику, причем легкое сухое вино в моей непривычной голове, жирный пирог в благодарном желудке, разговоры о пятидесяти фунтах, о лошади, о Мадден-Холле тоже сыграли немалую роль в том, что окружающее стало видеться мне в розовом цвете.

Он все свое время тратит на чтение всевозможных героических историй, начиная от Илиады и до рассказов о Дрейке. Если бы желание и упорство могли выигрывать сражения, он был бы уже лордом адмиралом! Сэр Ричард вскочил со стула и нежно обнял рукой искривленную спину племянника: Кстати, я просил сэра Ричарда обучить меня фехтованию, но он, к сожалению, редко навещает.

И я вовсе не такой уж слабак, и мне уже шестнадцать! Главное — это упорство, настойчивость и сильный характер. Мой отец считался лучшей шпагой при дворе Людовика XIV, и вы будете знать все, чему он меня научил.

Он сделал мне знак остаться и, когда Мадден вышел, обратился ко. Я бы с радостью ссудил вас деньгами для приобретения всего, что понадобится вам в дороге, но лавки уже закрыты. Если содержимое ваших чемоданов не вполне соответствует тому, что вы считаете необходимым для представления вас в Мадден-Холле, то позвольте мне предложить вам воспользоваться моим гардеробом. Мы почти одного роста, хотя у вас преимущество в отношении гибкости и стройности талии. Скажем, как минимум, костюм для верховой езды, пара пистолетов и шпага.

Возможно, вам представится случай воспользоваться ими, когда мы будем пересекать вересковую пустошь. Итак, временное одолжение — мужчина мужчине — в связи со столь экстренными обстоятельствами — идет? Слова сэра Ричарда были настолько вежливы и облечены в такую изящную форму, что я, несмотря на внутренний протест моей ложной гордости, принял его предложение, как мне кажется, с должным достоинством. Наш договор мы скрепили рукопожатием.

О, несказанная роскошь свежих прохладных простыней, пахнущих лавандой, на которых я растянулся, чисто вымытый, выбритый и восстановленный в правах!

Мне помогал слуга сэра Ричарда; он же подобрал для меня к завтрашнему дню белье, костюм, сапоги, перевязь и шпагу. Ничто не было забыто, вплоть до пера на шляпу и шпор, поскольку мне предстояло сопровождать почтовую карету верхом. Я получил даже кошелек с несколькими гинеями, и мне так понравилось позвякивать ими после столь долгой разлуки!

Когда мы выехали из леса Сен-Джон-Вуд, обе наши упряжные лошади потеряли по подкове, увязнув в раскисшей после недавних дождей дороге. Понадобилось целых два часа, чтобы отыскать кузнеца и заново подковать. На всем протяжении от Холбурна до Вестбурна по широкому Эджуорскому тракту дорога была немногим лучше топкой трясины, так что хмурый полдень застал нас медленно и осторожно поднимающимися вверх по длинному склону Уилльсден-Лэйн по направлению к Кинсбери-Нисден, где мы должны были свернуть на боковую дорогу, идущую через вершину холма Доллис-Хилл и далее, по вересковой пустоши, до Хендона-у-Озера.

Я ехал верхом на хорошей лошади, принадлежащей сэру Ричарду, поскольку сам благородный джентльмен решил разделить тяготы путешествия с племянником и удобно устроился рядом с ним в карете. Энергичный и оживленный, он мог бы считаться мужчиной в полном соку, если бы не предпочитал мягкую постель и обильную еду ежедневным физическим упражнениям. Мышцы его настолько размякли и ослабели, что даже незначительная нагрузка вызывала в них активный протест.

Я же чувствовал себя в буквальном смысле слова узником, выпущенным из тюрьмы; резкий ветерок, первое время заставлявший мою лошадь капризничать и не повиноваться узде, похлопывание шпаги по бедру, звон гиней в кошельке — все это сливалось в волшебную мелодию, звучавшую в унисон с пылкой и горячей кровью, которая струилась в моих жилах. Мне было двадцать семь лет, я все еще в каждом гусе видел лебедя, пока не наступала пора его общипывать, и эта поездка верхом прочно врезалась в мою память, как иногда запоминаются самые обычные факты и события, несмотря на всю их, казалось бы, заурядность; и кто мог знать, что конец путешествия окажется воистину непредсказуемым, что фортуна, сия капризная дама, круто повернет свое колесо и отправит нас на поиски опасных приключений.

Еще долго после того, как строптивая кобыла наконец успокоилась, сердце мое продолжало выделывать немыслимые курбеты, и я понял, что счастье познается только в сравнении двух противоположностей. Нет более удовлетворенного человека, чем тот, кто испытал, что такое комфорт, потерял его и обрел вновь, ибо он не только вернул утраченное, но познал нужду и страдания и теперь может по достоинству оценить приобретенное.

Философствуя таким образом, я ехал верхом впереди почтовой кареты, с трудом тащившейся по глубоким колеям размытой дороги, усаженной высокими вязами, которые венчали вершину холма Доллис-Хилл. Неожиданно со стороны кареты до меня донеслись призывы о помощи, и я галопом поскакал обратно. Оказалось, наша карета по ступицы колес завязла в грязи, слишком густой и глубокой, чтобы усталые лошади могли с ней справиться самостоятельно. Потребовалось более двух часов, прежде чем с помощью моей лошади нам удалось вытащить застрявшую колымагу.

Малиновый свет заката освещал плотные серо-свинцовые тучи, предвещавшие ночью очередной дождь, когда мы выбрались из предательской колеи. В наступивших сумерках дорога через вересковую пустошь была едва различима. Местность вокруг поросла вереском, ракитником и мелким еловым редколесьем с группами сосен на более возвышенных местах. Милях в четырех пурпурным багрянцем блестела поверхность озера, отражая краски заката, быстро меняя цвет на серо-стальной, словно с полированного рыцарского щита смывали покрывавшую его кровь.

Небо на востоке представляло собой сплошную мрачную завесу быстро перемещающихся туч без единой звездочки на горизонте. Месяц тоже ожидался не скоро, так что мы приблизились к тому этапу нашего путешествия, когда неплохо было бы проверить пистолеты.

Моряки — неважные всадники и поэтому предпочитают нападать в пешем строю, что было нам весьма на руку, учитывая плачевное состояние наших измученных лошадей. Юный Мадден весь пылал от возбуждения в предвкушении возможного нападения. Сэр Ричард, имевший при себе солидную сумму золотом для кое-каких платежей, которые предстояло сделать хозяйке Мадден-Холла, не был столь благодушно настроен. Я тоже, со своей стороны, не имел особого желания расстаться с так недавно приобретенными гинеями, сколь бы мало их ни.

С наступлением полной темноты мы зажгли фонари. Рекомендацию путешествовать ночью без света можно было счесть излишней предосторожностью, ибо чавканье копыт и скрип колес достаточно громко оповещали всех о нашем продвижении. Грабежи на дорогах стали в то время весьма обычным явлением, особенно перед наступлением зимних холодов, и потому мы собрались на краткий военный совет. После него кучер вооружился короткоствольным мушкетоном, хотя, судя по его опасливому обращению с оружием, было довольно сомнительно, чтобы у него хватило смелости пустить его в ход.

Форейтору же буквально под каждым кустом чудилась притаившаяся смерть. Мне было поручено ехать впереди в качестве передового дозора, постоянно держа связь с каретой и зорко следя за всем подозрительным. Итак, мы продолжали двигаться дальше: Дон, в течение последних часов наслаждавшийся привилегированным местом на козлах рядом с кучером, мелкой рысцой трусил за нами по залитым водой колеям и лужам, а почтовая карета громыхала сзади.

Конечно, было довольно рискованно полагаться в столь важном деле на того, кто еще ни разу не обнажал шпагу в драке или не спускал курок в настоящем, серьезном деле. Я сам не был уверен в собственной доблести, хотя сознание ответственности за порученную задачу, конечно, преодолевало всякие сомнения на сей счет.

Разумеется, я тоже ощущал нечто подобное душевным переживаниям форейтора — возможно, я этим от него заразился — и множество раз готов был поклясться, что вижу притаившуюся фигуру, которая впоследствии оказывалась безобиднейшим ракитовым кустом, а однажды чуть не выпалил по выскочившей на дорогу овце из пистолета, рукоятка которого уже успела нагреться в моей ладони.

Поднялся ветер и пошел свистеть и стонать по вересковой равнине; время от времени случайная звездочка мигала нам с черного неба и тут же исчезала. На полпути до Хендона находился постоялый двор, пользовавшийся не слишком хорошей репутацией то ли из-за завсегдатаев, то ли из-за владельцев; у меня немного от души отлегло, когда с верхней точки подъема я заметил огонек, светящийся в отдалении, словно кошачий глаз в темноте.

Затем дорога пошла через густой ельник, и огонек исчез. Неожиданно Дон заворчал и предостерегающе гавкнул. Я не мог его видеть в окружавшей меня угольной черноте, как не разглядел и сову, прямо перед моим носом перелетевшую, ухая, через дорогу, да так низко, что я ощутил даже движение воздуха от ее крыльев.

Лошадь фыркнула и в испуге отпрянула. Если бы я не привык гоняться верхом за оленями и лисами по холмам, пустошам и оврагам задолго до того, как начал мечтать о том, чтобы отправиться в Лондон на поиски счастья, я бы кубарем перелетел через голову лошади. Я изо всех сил пытался остановить испуганное животное, подобрав поводья и сжимая коленями бока строптивой кобылы, пустившейся в галоп, но было уже поздно: К счастью, я успел выдернуть ноги из стремян и выскочить из седла, прежде чем кобыла упала, и даже ухитрился разрядить пистолет в кого-то, кто, с треском пробравшись сквозь кусты, спрыгнул с откоса слева от.

Одновременно я отозвал Дона, чтобы тот не ввязался в драку, которая могла бы кончиться для него плачевно. По-видимому, всем моим подвигам суждено было совершаться во мраке. Вспышка пистолетного выстрела, пронзив темноту, ослепила меня, и тьма, казалось, сгустилась еще сильнее. Человек, в которого я выстрелил, остановился, и затем я услышал, как он, ломая ветки, бросился наутек.

Позади меня кобыла поднялась на ноги, фыркая и отряхиваясь, перескочила через веревку и помчалась галопом по дороге, унося с собой в седельной кобуре мой второй пистолет.

Мужской голос прокричал с противоположного откоса: Ни к чему за ним гнаться, раз он так лихо улепетывает! Марш к карете, дурачье! Вон показались ее фонари! С обеих сторон от меня слышался громкий треск ломаемых веток и кустов и топот ног, бегущих в сторону кареты, бледный свет фонарей которой показался, как только она въехала в заросшую елями узкую ложбину между двумя откосами. Со шпагой в руке я помчался за нападавшими.

— "Осенний Книголюб" (Книжная ФБ) :: @дневники: асоциальная сеть

Дон, повинуясь команде, бежал рядом, то и дело касаясь моей руки влажным носом. Впереди вспыхнул огненный фейерверк: Я услыхал звон стали и смутно разглядел фигуру сэра Ричарда, выскочившего из кареты и вступившего в поединок с одним из грабителей.

Лезвия шпаг тускло сверкали, отражая огни фонарей, тени сражающихся метались огромными черными призраками в их неярком свете. Форейтор что-то выкрикивал в страхе, сидя в своем седле, когда я добежал до лошадей. Мужчина, державший их под уздцы, выстрелил в меня из пистолета прямо в упор. Зубы Дона впились в его лодыжку, когда он спустил курок, иначе тут бы и наступил конец всей истории. Пуля пролетела чуть выше, пробив тулью моей шляпы и словно бритвой срезав на ней перо.

Я до сих пор помню, с каким сопротивлением острая сталь вошла в его тело — словно в подушку — и негодяй свалился прямо под копыта напуганных лошадей. Карета дернулась вперед, и я бросился на помощь сэру Ричарду, чья рапира едва ли могла противостоять рубящим ударам бандитского тесака. Прочное лезвие абордажной сабли взметнулось над головой почтенного джентльмена, и в следующую секунду череп сэра Ричарда был бы рассечен надвое, если бы я не ранил разбойника в предплечье.

С воем он выпустил оружие и бежал, растворившись в ночи. Кучер и форейтор едва удерживали взбесившихся лошадей, карета свалилась боком в придорожную канаву, и мы, бросившись к ним на помощь, услыхали грохот пистолетного выстрела и ощутили едкий запах порохового дыма.

Вспышка выстрела осветила возбужденное лицо юного Маддена. Похоже было, что он не ошибся. Фрэнк выстрелил в бандита, когда тот попытался открыть дверцу кареты, но не смог, поскольку ему помешала близость крутого откоса.

Разбойник лежал в канаве; лицо его, на которое падала полоса света от каретного фонаря, заливала кровь. Тот, кого я проткнул шпагой, лежал поперек дороги, весь покрытый грязью. Сомнительно, чтобы мой удар оказался смертельным, но голова его попала под копыта лошадей, а тяжелые колеса проехались по нему, так что он был уже мертв, когда мы нашли. Меня не удивит, если хозяин окажется с ними в сговоре.

По одежде это моряк. Один из людей Тауни. Кстати, вы спасли мне жизнь, Пенрит; моя рука за последнее время стала не такой крепкой, как. Тот бандит, что сбежал, измотал ее силы в конец: Фрэнк что-то кричал из кареты. Оказалось, раненный им человек начал приходить в. Пуля только оцарапала его висок, а обильное кровотечение и пятна от сгоревшего пороха создали обманчивое впечатление, будто состояние раненого значительно серьезнее, чем в действительности. Он все еще пребывал в беспамятстве, хотя стонал вовсю.

Фрэнк, усевшись на ступеньку кареты, поставил рядом с собой фонарь и внимательно разглядывал бандита. Готов побожиться, что на груди у него выколот корабль под всеми парусами.

Он мой пленник, сэр Ричард. Вот какую историю он мне расскажет до того, как я передам его судебным властям! Мы возьмем его в карету и привезем домой. Давно пора освободить проезжие дороги от бандитов и сделать их безопасными для добрых людей! Мы поместили раненого в карету, что оказалось делом нелегким, так как он был весьма тяжелым.

Я снял с его головы платок, чтобы использовать в качестве повязки, и обнаружил под ним наполовину лысый череп с протянувшимся поперек длинным шрамом, частично скрытым свалявшимися завитками грязновато-седых волос, которые прикрывали также большую, с перепелиное яйцо багровую шишку за правым ухом. Одет он был в черную плисовую куртку прямого покроя, немного тесноватую для него в плечах — несомненно, снятую с какого-нибудь трусливого торгаша; кружевная отделка ее потускнела, широкие обшлага поистрепались.

Плисовые бриджи его, неимоверно грязные, были заправлены в сапоги испанского фасона с широкими голенищами. Широкий пояс с большой серебряной застежкой поддерживал цветастую полосатую перевязь; на нем висел морской кортик в кожаных ножнах. Нападение бандитов оказалось довольно скоротечным; значительно больше времени понадобилось нам на то, чтобы поднять карету из канавы, поставить ее на колеса и привести в порядок спутанную упряжь перепуганных лошадей.

Одеяния буканьера - Предмет - World of Warcraft

Когда мы добрались до постоялого двора, сквозь плотно закрытые ставни его не пробивалось ни единой искорки света. Во всем Доме, казалось, не было ни одной живой души, и сколько сэр Ричард ни барабанил в дверь, и сколько ни кричали мы все вместе, ответа так и не добились. Грубиян, угрюмый висельник, мошенник, и жена ему под стать!

К усадьбе Мадден-Холл мы прибыли далеко за полночь. Я опять заметил странную почтительность, с которой сэр Ричард относится к капризам своего подопечного, и был немало удивлен. Но все мы устали как собаки, и я очень обрадовался, когда меня проводили в отведенную мне комнату с большой широкой кроватью под балдахином, где я вскоре погрузился в блаженный сон, слишком глубокий, чтобы еще раз переживать все приключения сегодняшнего дня. Не успел я освоиться с необычностью обстановки и сообразить, где нахожусь, как снаружи донеслось постукивание костыля и палки, затем послышался стук в дверь, залаял Дон, лежавший на коврике у кровати.

Он уселся на стеганом одеяле у меня в ногах. Ручаюсь, ваши сны — ничто по сравнению с теми историями, которые я услышал сегодня утром! Все в доме спали, а я узнал столько интересного! И там их еще больше, намного больше!

Что вы скажете о несметных богатствах, зарытых в песок, о сокровищах с ограбленного португальского судна, только и ожидающих, чтобы их выкопали и нашли им достойное применение? А я еще так рассчитывал на вас! Он недовольно насупился, но взгляд, брошенный им на меня, был достаточно лукавым и проницательным. Легко напридумать Бог знает чего, когда твои высказывания собираются прервать при помощи пенькового шарфа.

Полагаю, сэр Ричард придерживается того же мнения. Мне даже самому захотелось зайти к пирату, ибо разговоры о золоте и драгоценных камнях оставили след и в моей собственной душе. Мои предки плавали с Хокинсом и Гренвиллем, и многие дома в Девоне все еще хранят разные диковинки, привезенные ими из-за моря, так что тяга к приключениям по праву может быть отнесена к основным свойствам моей натуры.

Мы застали сэра Ричарда бодрствующим, уже в сапогах и со шпорами. Он нетерпеливо прохаживался по столовой в ожидании почек и бекона, все еще возмущенный поведением хозяина постоялого двора и готовый отправиться верхом сначала в таверну, а потом — к соседу, некоему Клиффорду Бруку, местному судье.

Он собирался организовать доставку тела мертвого бандита, обнаруженного на дороге, и передать властям пленника, чтобы потом заняться облавой на сумевшего улизнуть грабителя.

Впрочем, они были достаточно обстоятельны и казались куда более достоверными, чем этого можно было ожидать. Зарытый клад принадлежал Тауни, пиратскому главарю. Он из упрямства скрыл его местоположение, так как понимал, что выдача места, где закопаны сокровища, едва ли изменит его судьбу, даже если ему и поверят.

На маленьком безымянном островке к северу от Мадагаскара, где погибло на рифах его судно, он спрятал награбленное добро, опасаясь, как бы его не присвоили те, кто явится их спасать, поскольку от команды Тауни осталась только десятая часть… В глазах сэра Ричарда светилось нечто большее, чем просто алчный огонек; казалось, в них отразился блеск золота, они словно покрылись тонким золотым налетом.

По-моему сэру Ричарду не очень понравилась идея использовать деньги своего подопечного для такой цели. Тем не менее он продолжал размышлять на эту тему, поражая меня своей чрезмерной доверчивостью. Тогда я не знал еще, какая тайная причина понуждала его поверить в столь дикую выдумку.

А что, должна быть карта? Мы допросим его — после завтрака. А, вот наконец и почки! Мы сели за стол, однако Фрэнк сразу улизнул, сославшись на отсутствие аппетита. Правду сказать, мой аппетит тоже заставлял желать лучшего, да и сэр Ричард относился к содержимому своей тарелки как-то безразлично. Его сняли с арабской дхоу — плоскодонной шхуны местных работорговцев — в Мозамбикском проливе, и он ни словом не обмолвился о сокровищах, заявив, будто все его имущество погибло во время кораблекрушения.

Те двое, которых повесили вместе с ним, оказались такими же упрямцами. Остальных отпустили с миром, приняв за обычных рабов, поскольку, на их счастье, они были еле живы от голода и болезней. Главари же не выдали их, надеясь, очевидно, что те помогут им спастись от петли… Достоинство сэра Ричарда не позволяло ему допрашивать пленника среди сыров, и он распорядился доставить его к нам в библиотеку.

Миссис Мадден отказалась присутствовать, испугавшись самой мысли о возможности очутиться лицом к лицу со столь жутким преступником. Едва сэр Ричард удобно разместился в большом кресле и принял судейский вид, как в комнату с сияющим лицом вошел юный Мадден. Вошедший бандит, несмотря на грязный потрепанный наряд и связанные руки, держался довольно смело.

Он встал у конца длинного дубового стола и отвесил поклон сначала сэру Ричарду, потом мне и, наконец, юному Маддену, причем последнему с изрядной долей фамильярности — несомненным свидетельством установившихся между ними дружеских отношений.

Очевидно, что в хромом пареньке пират видел для себя плавучий якорь во время бури. Сэр Ричард сделал слуге знак удалиться, и тот с явной неохотой повиновался. После того как конюх вышел, Фрэнк проворно проковылял за ним на костыле к двери и, широко распахнув ее, обнаружил за ней пойманного врасплох бывшего моряка флота Его Величества, собравшегося было удовлетворить подслушиванием свое чрезмерное любопытство.

Мадден приказал ему немедленно убираться прочь. Ведь разговор — только между нами, верно, капитан? Фрэнк Мадден весь зарделся от столь почетного звания, которым удостоил его хитрый пират, однако сэр Ричард быстро оборвал чересчур самоуверенного пройдоху. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Злая судьба обернулась так, что человек, обладающий несметными сокровищами, зарытыми по ту сторону океана, чья одна только доля составляет десять, а то и двадцать тысяч гиней, вынужден таскать кошельки из чужих карманов, чтобы не подохнуть с голоду!

Или пытаешься увернуться от петли, одурачив бабьими сказками? Там лежит достаточно, чтобы сделать нас всех богачами, и, если хоть одно мое слово обернется ложью, можете казнить меня хоть дважды.

Потому что я толкую вам о сокровищах Тома Тауни, самого богатого из всех береговых братьев и самого удачливого до тех пор, пока мы не повстречались с Пурпурной Смертью на борту португальца в Мозамбикском проливе к северу от тропика Козерога… Должен признать, язык у негодяя был подвешен недурно, и плести всякие небылицы он был настоящий мастак, так что вскоре мы оказались опутанными паутиной его повествований.

Этому способствовала и его внешность: Он держал нас в постоянном напряжении и отлично чувствовал это, точно так же, как удильщик чувствует щуку, когда та заглатывает блесну. А ведь наживка в рассказах пирата казалась совсем настоящей! Алчный блеск снова появился в глазах сэра Ричарда. Мои, по всей видимости, горели подобным же огнем, а юный Мадден был откровенно очарован происходящим.

В конце концов, у него имелись для этого более весомые оправдания, потому что физические недостатки не позволяли ему участвовать в мальчишеских играх и забавах, тогда как мозг развивался под воздействием живительных сил, предназначенных для создания крепкого, здорового организма, и жизнь его, несомненно, представляла собой постоянный мучительный конфликт между духом и сковывающим его искалеченным телом. Сэр Ричард внешне оставался непреклонен.

Он извлек шпагу из ножен и положил ее поперек стола, рукоятью к. Затем обернулся ко мне: Фрэнк, прикажи принести пива. Мы выслушаем твою историю, милейший, но смотри, не пытайся обвести нас вокруг пальца! При первом же намёке на лукавство ты отправишься за решетку! Принесли эль, и пират осушил кружку единым духом. Короче говоря, сошелся я с ним в Маритане, на восточном побережье Мадагаскара, где с давних пор находится флибустьерская стоянка. Пираты построили там форт, потому что земли вокруг плодородные и рядом протекает небольшая речушка, пригодная для кренгования: Капитан получал двадцать долей, его помощник — две, как и рулевой, и по половинной доле полагалось дополнительно второму помощнику и главному канониру.

Тауни не боялся ни Бога, ни дьявола, не верил ни снам, ни приметам, сам не просил пощады и не давал спуску никому. Нам перепадала богатая добыча с португальских кораблей из Мозамбика и страны Газа, с марокканских барок и арабских дхоу.

Наши морские угодья, где мы собирали неплохие урожаи, простирались от Лоренсу-Маркиша до Занзибара, от Занзибара до Магадоа и далее, до самого Адена.

Иногда приходилось плыть через всю Атлантику до Испанского Мэйна, если становилось слишком горячо, как в тот раз, когда Тауни принял британского купца за португальца. Эх, до чего весела жизнь, где смертельные схватки сменяются отчаянными кутежами, где золото, добытое абордажной саблей и тесаком, течет меж пальцами, словно вода!

Для тех, кому выпало несчастье угодить под смертоносный огонь пушек брига, капитан его был не кем иным, как безбожником-пиратом и проклятым контрабандистом.

А если бы нашелся такой смельчак, что не побоялся бы разузнать побольше о Лейтоне, то был бы чрезвычайно удивлен, обнаружив, что тот вовсе не похож на обычного авантюриста. Под маской капитана скрывался не разбойник, но высокородный маркиз Джейкоби, последний потомок прославленного рода. Единственный оставшийся в живых из всего рода, он был наследником богатств, нажитых прадедами, обладателем древнего, глубоко почитаемого титула, который некогда носили люди чести и беспредельного мужества, достаточно отважные для того, чтобы достичь вершины могущества и основать династию.

Однако с тех пор прошли века. Ибо он был лордом и законным хозяином Мердрако. Но годы и годы миновали с тех пор, как он покинул Англию и гнездо своих предков. Данте Лейтон уже был не тем нищим молодым аристократом, который за одну долгую ночь безумного разгула промотал доставшееся от родителей наследство и проиграл в карты фамильное состояние. Изящный щеголь и обольстительный молодой фат, он долго не замечал, что по-юношески привлекательное лицо его уже носит отпечаток излишеств и пьянства.

Молодость беспечна, и Данте продолжал с дьявольским упорством прожигать жизнь, презрительно смеясь в лицо тем немногим, кто пытался образумить молодого распутника, взывая к его благородству. К несчастью, Данте был глух к голосу разума. С элегантной беспечностью аристократа он продолжал предаваться распутной жизни, свято веря, что все лучшее у него впереди. Тем тяжелее оказался удар, когда будущее предстало перед ним во всей своей неприглядной наготе.

Прежние кумиры пали, развенчанные действительностью; друг, которому Лейтон верил как себе, предал, а ненависть и коварство врагов ввергли его в пучину позора и бесчестья.

Потрясенный до глубины души, ужасаясь глубине собственного падения, молодой капитан внезапно исчез, словно растворился в ночи, провожаемый угрозами безжалостных кредиторов и презрительными насмешками недавних друзей. Он стыдился самого себя, и собственное имя стало для него символом позора. Но прежде чем исчезнуть навсегда, он в порыве отчаяния поставил на кон последнюю оставшуюся у него золотую гинею в безумной надежде одним ударом вернуть себе достояние семьи, которое, как вода, просочилось у него между пальцев.

Но фортуна повернулась к нему спиной, и Лейтон проиграл. То, что веками принадлежало его предкам и было завещано ему, теперь стало собственностью другого. Этот день стал самым мрачным в жизни Лейтона. Даже смерть в эту минуту показалась бы ему избавлением. Молодой человек и не предполагал, что именно с этого момента его жизнь круто изменится. Мысль о спасении показалась бы ему безумием. Ведь негодяй, ставший свидетелем его последнего унижения, грубый мужлан, полный презрения к никчемному аристократишке, был, несомненно, счастлив видеть позор потомка некогда славного рода.

Над Лейтоном одержал победу капитан, выходец из простонародья, человек с дурными манерами, достаточно жестокосердный для того, чтобы поверить обещанию дворянина расплатиться при первой же возможности.

Это был шестнадцатипушечный корабль, а официальное каперское свидетельство, об имевшееся у капитана, позволяло безнаказанно уничтожить любое судно, на которое пало бы подозрение в неповиновении короне.

Ничего не зная об этой стороне жизни, которая показалась ему сродни аду, еще не придя в себя после собственного недавнего разорения, изнеженный юный лорд вдруг неожиданно почувствовал, что должен выжить любой ценой.

Лейтон принял вызов судьбы, твердо зная, что придет однажды день, когда он вернется, чтобы отомстить за позор, выпавший на его долю. Первые дни и месяцы в открытом море стали для недавнего баловня судьбы не только тяжким испытанием — они закалили его и сделали зрелым мужчиной, способным переносить лишения без единого слова жалобы.

От рождения стоявший на самой вершине социальной лестницы, теперь Лейтон безропотно драил палубу, смывая кровь и грязь, а рядом с ним орудовал шваброй загорелый оборванец. Лейтон узнал, каково закоченевшими руками убирать паруса, когда от усталости и соленых брызг режет в глазах и почти невозможно отличить холодное серое небо от серо-стальной пучины моря. Вскоре он стал канониром, и в бою, когда матросы готовились кинуться на абордаж, от Лейтона зависело многое.

Когда, промерзнув до костей и полуживой от усталости, он валился на койку в тесном и душном кубрике, единственным, что давало ему силы выжить, была мысль о мести. И что самое важное — ему удалось заслужить уважение команды. Но еще удивительнее было то, что даже в глазах Седжвика Кристофера появилось нечто похожее на восхищение Лейтоном. А ведь дружбой с ним могли похвастать не многие. Суровый, угрюмый, иногда даже жестокий, Седжвик Кристофер стал признанным командиром, едва ступив на палубу корабля.

Он не прощал ни малейшего промаха, жестоко карал за малейшую провинность, но команда молилась на него и не променяла бы ни на кого другого, ведь Седжвик Кристофер слыл справедливым и честным человеком, а, кроме того, лучшим капитаном из всех, кто когда-либо ступал по палубе каперского корабля. А это было, пожалуй, главное — ведь не было дня, когда бы смертельная опасность не грозила капитану и команде брига. А потом капитан пал смертью храбрых в одной из схваток, и команда, не скрывая слез, предала его прах волнам, как велит морской обычай.

Плакали даже закаленные в боях, суровые морские волки. Но сильнее всех горевал его первый помощник. Ему, своему ближайшему другу и надежному товарищу, капитан оставил свое небольшое имущество. Разбирая после краткой церемонии похорон маленький просоленный рундучок капитана, Данте Лейтон почувствовал, как у него сжимается сердце: Это была крошечная миниатюра — портрет женщины поразительной красоты с прильнувшим к ней ребенком.

Золотоволосая, с огромными серыми глазами, дама казалась неземным созданием, ангелом или видением, на один лишь краткий миг коснувшимся бушующей морской пучины. Она, похоже, парила меж небом и землей как бесплотный дух, подхваченный морским ветром и неизвестностью ожидавшей ее судьбы. К ней прижимался ребенок — мальчик лет десяти. Подняв к матери лицо, он не сводил с нее полных обожания глаз. Маленькая ручонка зарылась в складки пышного шелкового платья, как будто ребенок пытался удержать что-то неуловимое.

То был портрет леди Элейн Джейкоби и ее сына, Данте Лейтона. Не в силах оторвать взгляда от портрета, который он долгие годы считал потерянным, Данте Лейтон невольно содрогнулся. Он не был бы удивлен сильнее, если бы мать внезапно возникла перед ним живой, из плоти и крови. Только развернув завещание капитана, в котором тот выражал свою последнюю волю, Лейтон нашел ответ на мучившие его загадки.

Теперь он, наконец, узнал правду и понял, что заставило сурового капитана много лет назад в самую страшную ночь его жизни отыскать потерявшего всякую надежду и отчаявшегося юнца, чтобы не позволить ему свести счеты с жизнью.

Разгадка была в портрете матери. Возможно, долгими одинокими ночами моряк, у которого на земле не было ни единого близкого человека, ни любящей жены, ни детей, которые ждали бы его на берегу, стал мало-помалу тайно обожать женщину, чей образ сохранился лишь на портрете да еще в памяти потрепанного жизнью молодого человека. И вот этот угрюмый, порой жестокий морской бродяга влюбился как мальчишка в женщину, которой никогда не мог бы обладать. Она умерла задолго до того, как он впервые с благоговением вгляделся в ее лицо.

Как же часто с тех пор, как к нему в руки попал портрет прелестной незнакомки, всматривался он в небесные черты, ломая голову над тем, почему такой грустью светятся прекрасные серые глаза! Поздней ночью, когда все спали, Данте Лейтон до боли в глазах всматривался в строки адресованного ему послания, с трудом разбирая корявый почерк капитана: А если я пошел на корм рыбам, все это уже не имеет никакого значения.

Никому это не интересно, кроме разве что тебя, не так ли, сынок? Поэтому, думаю, ты заслуживаешь объяснения. Да и мне многое непонятно до сих пор. Кто-то, может быть, назовет судьбой то, что случилось в тот день. Не знаю, может, так оно и. Слишком много непонятного, необъяснимого видел я на своем веку, чтобы сейчас ломать голову, почему это произошло.

Я уже плавал много лет, но в Лондоне бывал нечасто и почти никого не знал. И в тот день я тоже был один, бродил по улицам, глазея по сторонам, когда вдруг в витрине обычной лавки увидел портрет женщины с ребенком.

Меня как будто громом поразило. Бьюсь об заклад, парень, ты такого не испытывал. Я стоял столбом как последний дурак, не в силах оторваться от этих серых глаз. Она будто заглянула мне в самую душу. И мне показалось, что эти глаза умоляют о чем-то, она просила о помощи именно меня, Седжвика Кристофера. Вдруг я почувствовал, что, может быть, мне удастся сделать что-нибудь такое, что развеет тоску в этих изумительных глазах.

Согласен с тобой, я просто старый дурень, да и торговцу, скорее всего именно это пришло в голову, когда я вдруг как ненормальный влетел в его лавчонку и принялся расспрашивать о леди на портрете. Он немногое смог рассказать. Однако теперь я знал, кто она. Это была леди Элейн Джейкоби, аристократка, светская красавица. Потом я выяснил, что она трагически погибла как раз в то время, когда я возвращался в Англию. У меня потемнело в глазах. Не знаю, как я пережил это! Наверное, лавочник подумал, что я спятил, особенно когда я, не торгуясь, заплатил до последнего пенса безумную цену, которую он заломил за медальон.

Немного подобрев при виде денег, лавочник разговорился и охотно принялся пересказывать все те сплетни, что ходили по Лондону об этой прекрасной даме и, особенно о мальчике, ее сыне, с лицом маленького ангелочка. Он был ее единственным ребенком, и Лондон не знал более распущенного, легкомысленного молодого повесы, чем этот юный аристократ. Невинный малыш с ясным взором превратился в распутного негодяя, пустившего по ветру и огромное семейное состояние, и доброе имя своей семьи.

Похоже, в конце концов, подлец докатился до того, что не раздумывая заложил даже портрет матери, чтобы расплатиться с долгами. И тогда я вдруг понял, что должен сделать. Я решил разыскать тебя, сынок. Думаю, в тот день я действительно сошел с ума, ведь, прости меня, Господи, я был бы даже счастлив, если бы ты на самом деле оказался тем гнусным подонком, каким тебя описывали!

World of Warcraft - Трансмогрификация - Монах

Уж я бы устроил так, чтобы у тебя не осталось иного выхода, кроме как вызвать меня на поединок! Да, мальчик, тогда я мечтал о том, чтобы пристрелить тебя, но все изменилось, стоило мне занять место за игорным столом напротив тебя и заглянуть в твои серые. Они тебе достались от матери, малыш, и это тебя защитило. Я снова видел перед собой прелестную даму с портрета и уже не мог поднять руку на ее сына… Конечно, ты оказался именно таким, каким я тебя представлял!

Ты был высокомерен и заносчив как черт, но это было у тебя в крови, таким уж тебя воспитали, и я не мог винить тебя за. Но я видел и то, что беспробудное пьянство и самый гнусный разврат уже почти уничтожили в твоей душе то лучшее, что в ней было когда-то.

Самая подлая смерть ждала тебя, и порой мне казалось, что ты и сам догадывался об. Но я не мог допустить, чтобы так случилось, не мог, особенно когда заглянул тебе в. В них была какая-то непонятная тоска и еще что-то, странно напоминавшее взгляд твоей покойной матери на портрете. Была в ее взгляде какая-то загадочная грусть и покорность судьбе, будто эта изумительная женщина заранее знала о том, какое горе ты когда-нибудь принесешь. В ту ночь я торжественно поклялся, что сделаю из тебя достойного человека.

Либо ты вновь станешь мужчиной, либо обретешь покой на дне океана. Но как ни странно, ты выстоял. Она могла бы гордиться тобой, думал. Увы, мне не дано было счастье узнать прекрасную даму с портрета, но зато я любил ее так, как никогда и никого в жизни.

Может быть, это чувство сродни безумию. Иногда я чувствовал, что попал в ловушку, из которой мне не выбраться до конца моих дней, ведь я обречен тешить себя бесплотной мечтой. С таким же успехом я мог бы ловить лунный свет, но ни за что на свете я не согласился бы отказаться от этой страсти. Однако кое-что я был бы рад изменить. Узнай ты об этом раньше, ты презирал бы. Воспользовавшись тем, что мне было хорошо известно, кто ты такой, я спрятал портрет твоей матери, поклявшись никогда не говорить тебе, что он у.

Мне удалось даже убедить себя, что я поступаю так ради твоего же блага. Я хотел, чтобы ты навсегда запомнил день, когда продал портрет матери. Ты должен был мучиться угрызениями совести при воспоминании о своем постыдном поступке.

Торговец рассказал мне, что ты был у него, допытываясь, кто приобрел миниатюру. К счастью, он не смог выдать меня, так как и сам не знал ни меня самого, ни моего имени. Мне стало известно, что ты опять играл, надеясь раздобыть достаточно денег, чтобы выкупить медальон. Сколько раз я несправедливо ревновал тебя к ней — ведь тебе выпало счастье столько лет быть с ней рядом! Теперь я смиренно прошу простить меня за эту глупость.

Конечно, с моей стороны это было очень глупо, малыш, но ведь у каждого из нас есть свои слабости. Моей слабостью стала твоя мать. Сколько же раз я плакал, проклиная в душе горькую несправедливость судьбы! Если бы только… Впрочем, что говорить. Мне хотелось бы лишь, чтобы ты, наконец, узнал правду. А еще я бы хотел, чтобы ты знал, как часто я думал о тебе словно о родном сыне, которого у меня никогда не. Теперь я не мог бы гордиться тобой больше, даже если бы ты был моей собственной плотью.

Именно поэтому, сынок, я завещаю тебе свою долю в корабле. К сожалению, они простые купцы и могут побояться доверить прекрасное судно самому молодому капитану из всех, что ступал на палубу брига. Если так случится, не задумываясь продай мою долю и найди себе другой корабль, и пусть он станет твоим.

Бьюсь об заклад, парень, что ты успел за эти годы поднакопить деньжонок! Ведь нам попалось немало кораблей в последнее время, и ты исправно получал свою долю, хитрец!

Конечно, сумма не бог весть какая, но я знаю, что ты откладывал каждый пенс, почти ничего не тратя на себя, только не догадываюсь. Впрочем, это меня не касается. Но на твоем месте, сынок, я потратил бы эти деньги, чтобы завести собственный корабль, тот, что будет принадлежать тебе одному. Ты должен, наконец, стать себе хозяином, малыш. Прими на прощание лишь один совет от человека, который не раз видел, как гнев и гордость приносили только горе.

Ты стал неплохим человеком и настоящим мужчиной. Ты понял, что значит честь, и пользуешься уважением команды. Я бы никогда не смог упрекнуть тебя в жестокости, ведь порой лишь безжалостному удается выжить. Но не забывай, что, когда ты на борту, твой первейший долг — заботиться о команде и любой ценой сохранить корабль.

Помни, что лишь в бою ты можешь дать волю ярости. Последние годы я все больше опасаюсь, что когда-нибудь ты вспомнишь о мести. Догадываюсь, что ты и выжил-то потому, что надеялся вернуть себе все, что когда-то потерял. Не могу винить тебя за такие мысли.

Боюсь только одного — что мысль о мщении год за годом будет сжигать тебя изнутри. Помни, мальчик мой, часто бывает так, что мститель страдает гораздо больше своей жертвы. Я давно уже понял, что месть не всегда бывает сладка, часто вслед за ней приходит раскаяние.

Ты можешь потерять гораздо больше, чем приобретешь, запомни. И еще один прощальный совет от старого морского волка. Не стоит держаться слишком близко к ветру, а то в один прекрасный день окажешься между дьяволом и преисподней. Данте Лейтон выгодно продал свою долю и решил прислушаться к совету своего старого наставника. Вырученных денег вместе с тем, что он скопил, как раз хватило на покупку новехонькой двухмачтовой бригантины, только что вернувшейся из колоний.

Поразмыслив немного, он решил, что бывший ученик Кристофера ему по душе. И Макдональд, шотландский матрос, когда-то немало потрудившийся, чтобы сделать из молодого Лейтона настоящего моряка, ушел за. Он был уверен, что лучшего капитана ему не найти. Тривлони, угрюмый корабельный плотник с суровым обветренным лицом, не мучился сомнениями.

Решив, что Макдональд и Коббс знают, что делают, он без раздумий последовал за. И в первые месяцы плавания он был уверен, что лучше бы так оно и было. Ибо не было на свете еще столь же далекого от моря человека, как Хьюстон Кирби, бывший лакей из замка Мердрако, а потом личный камердинер старого маркиза, дослужившийся со временем до высокого положения дворецкого в доме лорда Данте Джейкоби, внука и наследника старого хозяина.

Много лет подряд тихий и благонамеренный Хьюстон Кирби терпеливо ждал, молясь про себя, чтобы его молодому хозяину наскучило наконец ремесло капитана. И сам Хьюстон Кирби, и его отец, дед, прадед, да и все предки верой и правдой служили семье Лейтона, но только не на поле боя.

Однако верный слуга не нашел в себе сил лениво посиживать у камина, в то время как последний из Джейкоби мог в любую минуту сложить свою отчаянную голову на дне моря. Повздыхав немного и вспомнив изнеженного молодого аристократа, которым был когда-то Данте Лейтон, Кирби наконец решился и однажды в темную штормовую ночь, невзирая па мрачные предчувствия, ступил на палубу бригантины. Минуло уже восемь лет с тех пор, как он в последний раз видел своего хозяина. Этот широкоплечий мужчина с бронзовым от солнца лицом ничем не напоминал бледного изысканного молодого аристократа, образ которого сохранила его память.

Изменился даже взгляд незабываемых серых глаз. К великому удивлению Кирби, из томного и ленивого он превратился в твердый, оценивающий взгляд человека, привыкшего смотреть в глаза опасности. Кирби невольно подумал, что никогда еще не встречал человека с таким ледяным взглядом. Так он стал моряком. И потекли годы, когда он вновь был рядом со своим господином.

Не раз Кирби бывал на волосок от смерти и порой гадал, суждено ли им когда-нибудь увидеть вновь дозорные башни Мердрако. Поэтому Кирби отнюдь не расстроился, когда был наконец подписан Парижский мирный договор и вечным морским сражениям между Англией и Францией пришел конец. Страстно мечтая о том, чтобы снова почувствовать под ногами твердую землю, он был неприятно удивлен, обнаружив, что у господина совсем другие планы относительно их будущего. Возвращение в замок предков того определенно не привлекало.

И вот в который раз мирный, знакомый до боли берег старой Англии скрылся за горизонтом. Он появился на борту неожиданно для всех в Портсмуте почти два года назад, в холодную дождливую ночь.

С тех пор, когда бы Хьюстон Кирби ни пытался заводить разговор о той ночи, Алистер только весело хмыкал, вспоминая того экстравагантного молодого денди, которого капитану вздумалось взять на корабль. Бархатный жилет бесчувственного франта был заляпан отвратительной грязью, шелковые чулки изодраны в клочья, а на затылке красовалась огромная шишка — плачевный результат соприкосновения с дубинкой какого-то мерзавца, наскочившего на него в плотной уличной толпе. Еще немного — и, если бы не вмешательство капитана, Алистер был бы схвачен и пополнил бы ряды несчастных, которым жестокая судьба предназначила быть скрученными бандой вербовщиков и стать гребцами на кораблях его величества.

Алистер Марлоу, к сожалению, был младшим сыном небогатого деревенского сквайра. Состояние отца должно было в свое время перейти к старшему сыну, а будущее младшего представлялось довольно туманным. Чтобы навсегда избавиться от назойливых кредиторов, ему оставалось два пути: Но ни тот ни другой не казались достаточно привлекательными романтически настроенному, пылкому молодому человеку, они не сулили в будущем ни золота, ни опасных приключений.

Никогда прежде он не позволял этому чувству брать верх над разумом. Жалость, похоже, вообще была неведома Данте Лейтону. Сам же Марлоу предпочитал держать свои догадки при. Он быстро доказал всем, что отнюдь не боится тяжелой работы, и продемонстрировал такую искреннюю готовность учиться морскому делу, что вскоре по сравнению с ним старые моряки стали выглядеть зелеными новичками.

Свежий морской бриз, запутавшись в расправленных белоснежных парусах, пел свою песню, а матросы радовались как дети, с содроганием вспоминая свирепые бури и безжалостные шторма негостеприимной Северной Атлантики. На Ямайке к ним присоединился Барнаби Кларк, смуглый изящный уроженец Антигуа, ставший их новым квартирмейстером. Лонгэйкр, новый рулевой и старый пират, с недостающими передними зубами и христианским именем, появился в Нью-Провиденсе. И наконец, Симус Фицсиммонс, болтливый как сорока, жизнерадостный ирландец, стал первым помощником капитана, когда бриг стал на якорь в Чарлстауне.

В один прекрасный день, когда бриг стоял на якоре в порту Сент-Киттса, капитан отправился на берег прогуляться, но очень скоро вернулся, ведя за руку худенького мальчугана. Ходили слухи, что капитан выиграл мальчишку в карты у прежнего хозяина, работорговца, который страшно избивал паренька.

Хьюстон Кирби, если бы осмелился, мог бы подтвердить историю о том, как они с капитаном однажды были свидетелями неудачной попытки побега мальчика — тот попробовал удрать со своего корабля во время стоянки. Тогда же взбешенный Лейтон поклялся разыскать парнишку и каким угодно способом, честным или бесчестным, вырвать из лап мерзавца хозяина.

Рассказ об удивительном капитане брига, как вообще все сплетни, моментально облетел весь город и еще более сгустил окутывавшую его завесу тайны. Лейтон казался заморской диковинкой — человек, который не задумываясь бросился в погоню, чтобы спасти ребенка, и который в то же самое время был способен не моргнув глазом отправить на дно морское любой корабль. Уже добравшись до Ямайки, они обзавелись котом, случайно наткнувшись на грязный джутовый мешок, брошенный кем-то в дождевую бочку в одном из темных закоулков Порт-Ройяла.

Лейтон сам притащил на борт взъерошенного блохастого кота. Победный ветер весело надувал паруса бригантины, будто радуясь, что последнее плавание подходило к концу.

Жилет буканьера

Капитан и команда предвкушали радость возвращения в родные места состоятельными людьми. Зловещее облако густого тумана окутывало колеблющийся лес мачт и заброшенный причал.

Туман медленно полз вдоль узких, извилистых улочек города, где, как хлопотливые муравьи, копошились карманные воришки, ночные грабители, сторожа с их колотушками и дешевые шлюхи. Сквозь эту плотную пелену из-под остроконечной крыши церкви глухо слышался перезвон колоколов, звуки доносились будто с разных сторон, переплетаясь с нестройным жалобным завыванием шарманки. Шарманщик крутил ручку древнего инструмента, извлекая на свет Божий звуки, больше похожие на тоскливые стоны и леденящие душу вопли чьей-то неприкаянной души.

Неожиданно из мглы с быстротой молнии вынырнула карета, колеса оглушительно прогрохотали по булыжной мостовой и с размаху зацепились за край железного столбика, которыми в те времена отгораживали от дороги тротуары.

Из-за плотно задернутых занавесок послышались проклятия невидимых путешественников, но карета с бешеной скоростью промчалась вперед, а кучер, сжавшись в тугой комок, яростно нахлестывал взмыленных лошадей, невзирая на опасность подобной бешеной скачки.

Даже если у нас вся эта проклятая ночь впереди, я не намерен попусту терять время, пока ты бездельничаешь, глупая скотина! Кое у кого из нас дел по горло, так что и дух перевести некогда. Ведь не все же такие важные персоны, как ты, чтобы ходить задрав кверху нос! Хьюстон Кирби обиженно фыркнул.